Ливень обрушился на город с такой силой, с таким блеском молний и грохотом грома, что его можно было сравнить с внезапным и сокрушительным натиском небесного воинства. Город опустел. И случилось то, чего раньше никогда в городе не случалось. Стремительные потоки воды сбили пламя Вечного Огня у памятника Героям.
Тучи пронеслись также быстро, как и налетели. По улицам текли маленькие реки. На аллеях были разбросаны, срезанные дождём и ветром, зелёные тополиные ветки. От памятника Героям распространялся резкий запах газа. К звезде Вечного Огня подошёл милиционер, достал коробок и бросил несколько зажжённых спичек в горелку. К его счастью пламя так и не вспыхнуло. Ничего ужасного не смогла сделать и набежавшая ребятня. Должно быть, кто-то успел позвонить, и подачу газа к памятнику перекрыли.
Выглянуло солнце. И уже наступал тёплый летний субботний вечер. Горожане хлынули на улицы, пронизанные свежестью и озоном после прогремевшей грозы. Через полчаса Набережная была полна. И всё пошло своим чередом.
Художник вышел из кафе «Бородинское», куда загнал его дождь, прошёлся по бульвару, посмотрел на мокрые скамьи, блестевшие на солнце, и решил не работать этим ярким красивым вечером. Тем более что накануне, пока он коротал внезапное ненастье за столиком в кафе, к нему пришли такие смелые мысли, что он едва не закричал «Эврика!» от восторга. В бурном воображении нарисовались не только красочные картины далёких событий, но и послышались некоторые вполне понятные слова. Впечатления наслаивались одно на другое, и весь этот первобытный хаос творения рвался наружу. Хотелось с кем-нибудь поделиться, но обязательно с человеком образованным, искушённым в предмете и тонким, чей внутренний мир оказался бы созвучным. Он оставил свою большую рабочую сумку, с этюдником и планшетами, в комнате знакомого администратора кафе «Бородинское» и пошёл погулять по Набережной.
Казалось, что там был уже весь город. Пёстрыми стаями куда-то стремилась молодёжь, люди постарше неторопливо прохаживались. Под высоким берегом у самой воды бегали смеющиеся дети и лохматые собаки. У Вечного Огня появился фотограф с ручной обезьяной по имени Федя. И горожане целыми семьями фотографировались на фоне памятника Героям вместе с Федей, наряженным в цветистую рубаху и зелёные штаны. Уличные музыканты весело напевали о том, как «просто летний дождь прошёл, обычный летний дождь!»
Граждане с лирическим настроением стояли у чугунного парапета и созерцали синее полотно реки, уходящее в синюю даль под синим небом. Граждане попроще стремились в переполненные летние кафе под синими тентами. Парами гуляли синие милиционеры с красными околышами фуражек.
Большой оранжевый зонт горел над лотком с мороженным. Рядом с ним художник разглядел знакомого человека и поспешил навстречу.
- Здравствуйте, Василий Галактионович!
- О! Здравствуй, Александр! Я так и подумал, что тебя-то и встречу на Набережной. Прошёл по бульвару – не вижу! Женька с Андрюхой рисуют, а тебя нет. Теперь обрадовался, наконец-то! Рассказывай, как твоё творческое бытие?
- Если бы вы знали, Василий Галактионович, как я хотел именно вас встретить! Поговорить! Поделиться некоторыми соображениями этимологического характера…
- Вот как! Этимологией решил заняться? Ну, что! Это и хорошо. Этимология таит в себе ещё много загадок, ещё немало удивительных открытий преподнесёт! Можно сказать, в колыбели ещё наша этимология! Например, до сих пор не могут объяснить происхождение таких слов, как Москва, Волга… Да и с Сибирью не всё понятно!
- Да что Сибирь, Василий Галактионович! Сибирь! А впрочем, тоже надо подумать: Сибирь, ибирь… Что-то есть. Так вот! Я всерьёз увлёкся проблемой происхождения русского мата и решил обратиться к эпосу, к самым истокам! Иначе ничего понять невозможно.
- Интересно, Саша! И кто же, по-твоему, первым славянские земли матом покрыл? Святогор-богатырь или Соловей-разбойник?
Василий Галактионович хорошо знал Тростникова, был намного старше, привык к его чудачествам и на всё отвечал безобидным юмором. И сколько бы открытий чудных не готовил ему Александр, относился к ним как человек, имеющий многолетний опыт работы со студентами университета, где он читал лекции по философии.
- Понимаете, Василий Галактионович, как ни странно, но ключ к разгадке происхождения некоторых слов русского мата лежит в корне слова ЭПОС.
- Но ЭПОС – древнегреческое слово. Причём тут русский мат?
- Древнегреческий и древнеславянский языки относятся к индоевропейской группе и с русским языком имеют живую, самую кровную связь! Прислушайтесь: ЭПОС! ПЕСНЬ! Очень близко, неправда ли?
- Возможно!
- Василий Галактионович! Вы знаете, как по древнегречески звучит слово ШТУРМ, или стремительный натиск?
- Нет.
- ЭПИБОЛОС! Прислушайтесь: Э-ПИ-БО-ЛОС! Это не просто слово, а целое понятие: быстро наступать и сокрушать противника, внезапно обрушиваться на врага, идти на приступ, штурмовать крепость, опрокидывать неприятеля…
- Ну и что? Не понимаю: ЭПОС, ЭПИБОЛОС?! Никаких связей не то, что с матом, с русским языком не нахожу, как и с древнеславянским!
- Эх! Василий Галактионович! Ну, вспомните наш общеупотребительный силовой глагол Е...АТЬ!
- Саша!
Василий Галактионович решил, что пора сменить тему разговора, и предложил Тростникову перейти на остров по летнему наплавному мосту, но было уже поздно. Художник настолько увлёкся собственными этимологическими изысканиями, что ни о чём другом слушать не хотел и продолжал ещё громче, не взирая на окружающих.
- Никакого сексуального, тем более ругательного или аморального значения в древнейшие времена это слово не имело, а вот бранное имело! Брань – это битва, борьба, сражение, борение. Так?
- Так.
- Вот и разгадка! В русском языке вместо глухого П звучит более звонкое Б.
Эпос – Эбос, Эпиболос – Эбиболос. Теперь замените Э на Е, что получается? Е…АТЬ! Наступать, брать приступом и сокрушать! В народе, вернее, в словарном запасе отдельных его представителей до сих пор сохранилось такое, теперь, конечно же, ругательное выражение: Е…АТЬ И РЕЗАТЬ! Это что – садисты придумали? Да нет! Это значит: наступать, сокрушать, а потом уже и резать. Таковы законы войны! Вот и выходит, что это боевой клич древних эллинов и родственных им праславян, антов!
- Хм… Любопытно.
Василий Галактионович заметил, что на них оглядываются прохожие, а молодые люди у парапета Набережной откровенно издеваются, повторяя: «Во батя даёт! Е…ать и резать!»
«Надо бы увести его отсюда. Не дай Бог, если мои студенты услышат», - подумал преподаватель философии и стал уговаривать Тростникова.
- Саша! Может быть, посидим где-нибудь в сторонке, поговорим более обстоятельно наедине, а то…
- Василий Галактионович! Неисключено, что Ахилл под стенами Трои кричал своим воинам нечто подобное: «Ахейцы, вперёд! Е…ать и резать подлых шакалов Париса!»
- Саша!!! Успокойся! Ты лучше постой пока здесь, а я схожу за сигаретами. У меня пачка кончилась. И газировки куплю. Подожди меня.
Василий Галактионович отправился в сторону магазина, но Тростников продолжал ему вслед.
- Самое интересное, что слово БАТЯ тоже из этого ряда! В значении - вождь, предводитель, вожак… Как и в случае, ПЕСНЬ - ЭПОС, выпала первая буква, которая сама напрашивается: ЭПИБОЛОС, ЭБИ, Е…И Вот и получается, не БАТЯ, а Е…АТЯ! Полководец!
В одно мгновение Василий Галактионович пропал из вида. У парапета громко смеялись подростки.
К Тростникову подошли два милиционера, но не разглядели в нём пьяного и решили ограничиться профилактической беседой.
- Трезвый, вроде бы порядочный человек, а выражаетесь в общественном месте, как пьяница какой-нибудь… некультурный! Выпишем штраф, тогда научитесь слова подбирать!
Милиционеры собрались уже уходить, но Александр вздумал объясниться.
- Да я и не ругался! Понимаете, мы разбирали с Василием Галактионовичем один этимологический вопрос, а именно, что словосочетание Е…АТЬ И РЕЗАТЬ…
- Попрошу не выражаться!
- Да вы не поняли! Е…ать и резать – это…
Но ему не дали закончить свою мысль.
- Совсем обнаглел!
- Да он обкуренный, наверняка!
И два сотрудника увели Тростникова в прозрачную стеклянную будку милицейского поста, поставленную этим летом, как сказочный домик, под голубыми елями рядом с памятником Героям.
Их встретил дежурный. Поглядел на художника и спросил.
- А этого, зачем привели?
- Сквернословит! Лается, как собака! Подошли, предупредили, так он и нас обматерил! Пиши протокол! И машину вызывай! Пускай с ним в райотделе разберутся! Если не пятнадцать, то суток пять влепят! Пиши всё, как надо!
Александр не мог успокоиться.
- Извините, но они меня неправильно поняли! Я хотел объяснить, что слово Е…АТЬ – это…
- Заткни рот, скотина!
- Надо бы проверить его хорошенько. Может, ханки обкурился?
Два милиционера тщательно обыскали художника: вывернули карманы, заставили снять туфли и носки, но никаких наркотиков не нашли и заскучали. Дежурный составил протокол и позвал Тростникова прочитать и расписаться.
- Но я же не оскорблял никого!
- А что ты делал?
- Я только хотел объяснить, что…
- Лучше не продолжай, а то ты у меня договоришься!
К посту подъехал милицейский уазик, и художника проводили к машине. Открыли заднюю дверку и велели садиться. В маленькой грузовой кабине, оборудованной для перевозки нарушителей, уже находились три нетрезвых помятых гражданина. Место оставалось как раз для одного. Дежурный хлопнул дверцей и крикнул: «Полная!» Милицейский уазик помчался в райотдел.
…………………………………………………………………………………
Василий Галактионович поначалу хотел сбежать, но дорогой сам вдруг загорелся нецензурными этимологическими изысканиями Тростникова, на первый взгляд показавшиеся ему полным бредом. Он купил сигареты, бутылку газированной воды и вернулся на Набережную. Остановился на том же месте, где расстался с художником, и в растерянности смотрел по сторонам. Подростки, стоящие у парапета, его узнали и засмеялись. Кто-то крикнул.
- Вашего друга в милицию забрали! Вон туда, к посту у памятника повели!
Матерился при них…
«О Господи! Этого ещё не хватало! Надо было сразу увести его куда-нибудь в сторону. Сейчас в участке начнёт идеи развивать. Не поймут блюстители да ещё поколотят!» – Подумал преподаватель философии и отправился вызволять Тростникова.
В прозрачной кабине милицейского поста он застал одного дежурного, который встретил его равнодушно и лениво отвечал на вопросы.
- Да увезли уже вашего матюгальника. Всех оскорбил да ещё умничать вздумал. Трое суток – как минимум, а то и все пятнадцать, если в райотделе не образумится.
- Извините, а в какой райотдел его увезли? Можно узнать?
- В Центральный.
- Значит, он там сейчас находится?
- Может быть, ещё там, а может быть, в КПЗ отправили, суда дожидаться.
- Какого суда?!
- Да ничего страшного. Сегодня – суббота, вечер. В воскресенье суд не работает. Будет до понедельника в КПЗ париться, а там определят меру административной ответственности. Таких надо учить, а то уже совсем… озверели!
- Ну, я поеду в райотдел.
- Дело ваше! Только я сомневаюсь, что вы сможете ему помочь. Я протокол грамотно составил. Не отвертится!
- Спасибо на том, что сказали, где его искать.
И Василий Галактионович отправился дальше - по следу пропавшей «экспедиции в глубь тысячелетий».
……………………………………………………………………………………….
В Центральном РОВД областного центра Тростникова поместили в зверинец.
Так называется, маленькая, закрытая только одной решёткой, камера для временно задержанных нарушителей общественного порядка и прочих антисоциальных элементов. Очень похоже на звериную клетку, только со скамейками вдоль стен. По случаю субботнего вечера в зверинце уже было тесно. Там были несколько полупьяных пролетариев с разодранными рубахами, юные хулиганы, косматый бомж и два уголовника в синих наколках. Александр зашёл в камеру, поздоровался с несчастными и сел на скамью у самой решётки, ещё не понимая, что он действительно арестован и находится в камере с настоящими преступниками, но вскоре ему помогли это понять.
Две тёмные личности у задней стены зверинца внимательно посмотрели на вновь прибывшего и тихо заговорили между собой.
- А это чё за пассажир такой чистенький к нам ворвался? Не в тот вагон, что ли, запрыгнул? Чё же это за Иван-царевич такой, а?!
- Сейчас послушаем, как он запоёт.
Один из них, который помоложе, встал, подошёл к Тростникову и присел на корточки. С полминуты глядел на художника с весёлой наглостью, потом широко улыбнулся, обнажив рондолевые коронки, и спросил с деланной серьёзностью.
- А ты, парнишка, как здесь оказался? Тарелки на кухне бил?
- Да нет. Зачем? Просто меня неправильно поняли.
- Это как же, а?! Это что за непонятки такие? Это кто же тебе, Иван-царевич, рамсы попутал?!
- Мы по Набережной гуляли. Разговаривали… Потом ко мне два милиционера подошли неожиданно…
- Мусора?! Вот менты поганые что творят! Поговорить уже людям не дают! А сам-то кто?
- Я? Художник.
- В натуре, художник?
- Я только с натуры и работаю. Портреты рисую, этюды пишу…
Уголовник вернулся к своему приятелю, и они опять заговорили в полголоса о чём-то своём.
Тростников поднялся, встал у решётки и разглядывал дежурную часть. За большим столом работали сотрудники. Один что-то старательно переписывал, другой отвечал на телефонный звонок: «Да! Да, есть такой! Будем разбираться. Какое недоразумение?! Я же сказал, будем разбираться!»
К нему опять подошёл тот же самый браток.
- Тебя как зовут?
- Александр.
- Ага! Слушай, Саня! А ты партаки умеешь делать?
- Какие партаки?
- Наколки.
- Нет. Я накалывать не умею.
- Нам только нарисовать надо, а колоть найдётся кому. Нарисуешь нам биксу? Ну, бабу голую с мечом и в шлеме, как у Спартака, а на сиськах написано: ВОЛЯ!
- Можно и нарисовать. Я люблю аллегории на античные сюжеты! Меня и забрали почти за то же самое. Просто анекдот какой-то! Если рассказать, то не поверите!
- А ты расскажи! Смеяться все вместе будем!
И художник опять увлёкся рассказом. Сокамерники слушали и сначала смеялись действительно все: и полупьяные пролетарии, и косматый бомж, и уголовники. Смеялись даже юные хулиганы. Тростников не заметил, как все разом и замолчали, вникая в смысл дальнейших его слов.
- Вот я и говорю Василию Галактионовичу, что БАТЯ – это вовсе не батя, а Е…АТЯ!
Уголовники переглянулись, напрягли низкие лбы и сдвинули брови. Один поднялся со скамьи и медленно пошёл на Тростникова, показывая металлический оскал.
- Не понял?! Так это ты на кого? А?! Это ты на Батю с девятки? А?!
На пахана?! Да я тебя сейчас урою!
- Художник не знал значения слова «урою», но догадался. Он быстро встал спиной к решётке, схватился двумя руками за железные прутья и приготовился отбивать ногами атаку очередного оппонента. Но в следующее мгновение решетчатая дверь узилища открылась вместе с ним. Сержант оторвал его от клетки и закрыл зверинец. Александр ещё не успел осознать, что находится уже по другую сторону параллельного мира, как вздрогнул от крика.
- Фамилия!!!
- Тростников…
- Иди вперёд!
- Куда?
- На кудыкину гору! Начальник смены сказал тебя привести.
Начальником смены оказался старший лейтенант с грубым солдатским лицом. Он мельком взглянул на доставленного и продолжал читать протокол. Перевернул страницу и, не отрывая глаз от бумаги, заговорил.
- Ну и что будем делать, господин художник? Мало того, что всю улицу обматерили, так ещё и сотрудников милиции оскорбляете!
- Товарищ старший лейтенант! Вы, наверное, тоже образованный человек…
- Куда уж нам!
- Вы должны меня понять! Я не оскорблял никого и не собирался этого делать. Мы с Василием Галактионовичем говорили о происхождении некоторых наших слов!
- Хорошие словечки!
- Да! Когда-то они были хорошими! Знаете, этимология такая сложная штука, и подходить к ней нужно деликатно…
- Куда уж деликатней! Уши краснеют, когда протокол читаю! Деликатней…
- Понимаете, товарищ старший лейтенант… Э-э… Как бы вам это объяснить? В нашей повседневной речи мы позволяем себе некоторые слова, но не догадываемся об их истинной природе! Например, производное от бранного в высоком смысле слова ЭПИБОЛОС произошло бранное в низком смысле слово… Э-э…
Старший лейтенант посмотрел на него внимательно. Тростников внимательно посмотрел на старшего лейтенанта, заметил, что лицо блюстителя порядка почему-то подобрело, и продолжал увереннее.
- Так вот! Всё дело, вернее, причина того, почему я стою теперь перед вами, в одном словосочетании, к сожалению, или к счастью, сохранившемся в языке русского народа, как бранное, и, следовательно, почти в первоначальном эпическом или даже героическом значении!
И художник с выражением озвучил знаменитую идиому, делая ударение на слове РЕЗАТЬ, и как можно тише выговаривая первый глагол. Это прозвучало настолько гадко, отвратительно и мерзко, что начальник смены выпрямился на стуле, посмотрел в потолок и забарабанил пальцами по столу.
- Слова, записанные в протоколе, товарищ старший лейтенант, ещё очень пригодятся!
- Естественно!
- Да! Они ещё войдут в научный обиход! В них – тайна времени! Если хотите, можно поговорить об этом подробнее.
Но милицейский начальник ни в какие подробности больше не вдавался. Он что-то дописал в протоколе и сказал в никуда.
- С этим всё ясно, кажется.
Сержант, стоявший у окна, с пониманием улыбнулся, подошёл поближе к Тростникову и не сводил с него глаз. Начальник смены уже говорил по телефону.
- В Центральный райотдел, пожалуйста. Приезжайте прямо сейчас! Да нет, не буйный. Несёт всякую околесицу. Абсолютно трезвый! В том-то и дело. Художник! У творческих людей такое случается иногда, вы же знаете. Хорошо! Ждём.
Начальник смены положил трубку, вздохнул с облегчением и тихо пропел: «Однако что же вы сидите предо мной? Сюда никто не входит без доклада…»
- Товарищ старший лейтенант! Увести его?
- Да нет. Пускай здесь пока посидит. Скоро приедут. Надо сопроводиловку уточнить.
Александр сидел на стуле, смотрел мимо начальника и сбивчиво отвечал на его короткие вопросы. Вскоре за окном послышался звук притормозившего автомобиля, хлопанье дверок, и в кабинет, по спортивному быстро, почти вбежали люди в белых халатах. Это были молодые крепкие ребята, из которых обычно и подбирается экипаж самой боевой машины службы скорой медицинской помощи. Один подошёл к начальнику, двое к Тростникову. Осторожно взяли под руки и заговорили с ним так вежливо, как разговаривают только со своими детьми: «Ну, вставайте. Опаньки! Как вы себя чувствуете?» – И, не требуя ответа, повели. Третий санитар выслушал начальника, забрал у него сопроводительные бумаги и пошёл за ними.
В салоне кареты скорой помощи было и просторнее, и чище, чем в грузовом отсеке милицейского бобика. И пахло не перегаром, а поликлиникой. За большими стёклами розовыми красками разливался тёплый летний вечер. По улицам гуляли красивые, откровенно одетые девицы. Свежий ветерок врывался в приоткрытое окно. Машина мчалась по городу! У художника даже поднялось настроение. Слева, справа и впереди него сидели люди в белых халатах.
……………………………………………………………………………………….
В кабинет начальника смены Центрального райотдела милиции вошёл Василий Галактионович.
- Здравствуйте! Художник у вас?
- Уже нет. Только что увезли.
- Куда увезли?! Ах, да! В КПЗ до понедельника париться, как у вас выражаются, и дожидаться суда!
- А вы кто ему будете? Случайно, не отец?
- Нет. Не отец. Но понимаете, в чём дело? Это самое настоящее не-до-ра-зу-ме-ние! Как бы вам объяснить?
И Василий Галактионович рассказал прелюбопытнейшую историю. И каким-то странным образом его речь оказалось точной и убедительной без «героических» существительных и бранных глаголов, без коих, как иногда кажется, никто ничего понять не сможет. Красноречие преподавателя философии возымело своё. И милицейский начальник даже почувствовал себя виноватым и перед Тростниковым, и перед Василием Галактионовичем, и перед ребятами экипажа машины скорой помощи, которым он сдал здорового человека.
- Да! Нелепая история, конечно. Сейчас я им позвоню. Вы посидите, пожалуйста. И не переживайте! Дело поправимое. Хорошо, что в КПЗ не увезли. А там доктора опытные. Люди там уважаемые! Я знаю. Сразу поймут, в чём дело!
Начальник снял трубку и набрал знакомый номер.
- Алло! Это вам опять из Центрального райотдела звонят. Там должны одного человека от нас доставить… Фамилия? Тростников Александр! Привезли?
Где он, в приёмном отделении? В палате уже?! Хорошо. Спасибо! До свидания.
Начальник положил трубку и развёл руками.
- Ну, вот. Уже в палате.
- Как это, в палате? В приёмном, что, не могли разобраться?
- Ну, им видней!
- Так-так… Поеду я, пожалуй, сам поговорю с учёными людьми, а то могут и они… неправильно понять! Наслышаны!
- Вы уж нас извините! Служба такая!
- Спасибо, что с пониманием отнеслись!
Начальник проводил взглядом преподавателя философии и сказал вслух самому себе.
- С пониманием… Умники! До чего додумались! Отправить бы их всех… на штурм Измаила! Узнали бы, что такое Е…АТЬ И РЕЗАТЬ!
Василий Галактионович вышел на улицу и поспешил к автобусной остановке.
В приёмном отделении Областной психиатрической больницы сидел молоденький доктор и разгадывал кроссворд. В окно он увидел, с какой бережностью санитары выводят из подъехавшей машины молодого человека, понял, что больной серьёзный, и приготовился к встрече. Молодой врач ещё только набирался опыта. Ему нравилось ставить диагноз. Он восхищался пожилым профессором, который с первого взгляда определял и вялотекущую шизофрению, и врождённую идиотию, и обыкновенную симуляцию призывников и подследственных. Он подражал профессору. С видом знатока своего дела, молодой психиатр встал, подошёл к Тростникову, пристально, но недолго, посмотрел на него и сел обратно за стол. Открыл журнал и взял авторучку. Санитары усадили художника напротив. Уже не глядя на Тростникова, доктор спросил.
- Что вас беспокоит?
- Да одни беспокойства сегодня! Если всё рассказать, вы, наверное, не поверите.
- Почему же не поверю! Вы не волнуйтесь, рассказывайте, а я послушаю. Торопиться нам некуда…
Доктор замолчал. Внимательно вчитывался в милицейские бумаги, переданные санитарами, и думал: «Беспричинная ругань, бредовые навязчивые идеи. Кажется, раздвоение личности. Пожалуй, что это серьёзно, как я и подозревал. С ним и разговаривать долго не надо. Сразу во второе отделение! Пока на первый этаж. Полежит с месяцок, подлечится, а там видно будет, какую группу инвалидности назначить». Он записал свой, предварительный, диагноз, посмотрел на Тростникова и решил всё-таки поговорить с ним.
- С вами давно это происходит?
- Что?
- Ругаетесь ни с того, ни с сего. Прилюдно. Не осознаёте смысла сказанных вами слов. Путаете понятия, подменяя их значение.
- Доктор! Наоборот, я пытаюсь найти подлинный изначальный смысл слов и речевых оборотов! Вы, конечно, знаете, что такое этимология?
- Этимология? Да, знаю.
- Эта наука таит в себе так много загадок, что мы не подозреваем о них!
При молодом докторе Тростников осмелел настолько, что заговорил о своих изысканиях ещё непринуждённее, откровеннее и подробнее, чем в беседе с Василием Галактионовичем. Цитировал множество матерных выражений и непристойных стихов.
Молодой доктор не перебивал и слушал с широко раскрытыми удивлёнными глазами, но, наконец, осознал, чем он увлёкся. Ему стало стыдно перед санитарами за то, что он, такой ответственный человек, сидит и выслушивает всякий бред, как простой любопытный обыватель при виде уличной или соседской склоки, в процессе которой решающее значение имеют как раз такие боевые кличи, поговорки, уничижительные эпитеты, слова-связки и слова развязки.
- Ну, всё! Достаточно! Проводите его во второе отделение к Алексею Павловичу. Я слышал, что он какой-то словарь собирает как раз по этой тематике, и сегодня он, кажется, там.
Доктор посмотрел на растерянного Тростникова, чью пламенную речь опять погасили, так и не дав, как следует разгореться.
- А с вами я прощаюсь! Может быть, нарисуете что-нибудь нам, пока вы здесь. И мы… постараемся вам помочь.
……………………………………………………………………………………….
Главный врач второго отделения, больные которого страдали особыми тяжёлыми формами всевозможных френий и фобий, Алексей Павлович Рукобратский был не только большим специалистом своего дела, но и страстным коллекционером матершинных частушек, песен, анекдотов, поговорок, побасёнок, стихов и поэм, редких непристойных слов и, постоянно обогащающих наш язык, похабных неологизмов. Он имел множество корреспондентов, поставляющих свежий материал, и в стенах психиатрической больницы, и вне их, и даже вдали от них, когда весной или осенью во время отпуска отправлялся в поход «к хрустальным родникам и алмазным россыпям русского народного словотворчества». В распадках Горной Шории и Кузнецкого Алатау он отыскивал дикие селения и неделями жил среди пьяных славян, ведущих свою родословную от новгородских ушкуйников. Рукобратский любил повторять, что на сегодняшний день у него едва ли не самое полное собрание слов ненормативной лексики и называл себя коллекционером государственного значения. Часто и в основном ни к месту он озвучивал кое-что, ввергая слушателей в краску стыда, но их же и стыдил: «Вы это бросьте! Пушкина почитайте! Катулла! О Толстом воспоминания! Некоторые…» И всегда цитировал из сокровищницы: «С умным браниться, ума набираться!»
Алексей Павлович характер имел беспокойный, был смелым человеком, и за всё брался в боевом состоянии духа. В больнице уже давно привыкли к его громкому голосу, низвергающему потоки брани. И слыша крик со стороны второго отделения, никто тревогу не бил. Дураки так не матерятся. И таким диапазоном русского мата никто, кроме Алексея Павловича Рукобратского, не владел. На стене его просторного кабинета висел огромный, писаный масляными красками, портрет Льва Николаевича Толстого. Копия с картины Репина, исполненная одним живописцем во время пребывания в покоях Рукобратского. Алексею Павловичу этот портрет нравился тем, что великий писатель был изображён во время работы за письменным столом, но в крестьянской рубахе. Рядом с ним, в углу, стояли грабли и деревянная лопата. Рукобратский кричал, показывая на картину: «Кто умеет держать грабли и лопату, тот и материться умеет! А кто не работает, тот и не матерится. Ёкэлэмэнэ!»
В этот субботний вечер Алексей Павлович решил встретиться со своим старым другом, лингвистом и полиглотом, Искрицыным, чтобы выпить, поговорить на волнующую тему и вдоволь поматериться с учёным человеком, знатоком русского языка и многих других. Виктор Платонович Искрицын был неизменным собеседником и консультантом Рукобратского на протяжении нескольких последних лет и помогал коллекционеру отбирать, систематизировать да и осмысливать собранный материал. Впрочем, виделись они редко, но всякий раз исключительно в рабочем кабинете Алексея Павловича. Когда-то друзья встречались в его квартире, но жена Рукобратского после одного такого вечера не выдержала и сказала решительно: «Ты, Лёшенька, дома дурдом не устраивай, пожалуйста. О-чень тебя прошу!» Рукобратский жену любил и внял её мольбам. Кирпичный корпус второго отделения Областной психиатрической больницы утопал в зелени густого сада за высоким забором, и лучшего места для таких встреч, чем на втором его этаже в просторном кабинете Алексея Павловича, и придумать было нельзя.
Искрицын был человеком остроумным, нескромным и циничным. Вне научной программной жизни он любил выпить и поговорить на ямщицком наречии с таким выдающимся человеком, как доктор Рукобратский. Этим вечером они сидели за рабочим столом с бутылкой хорошего коньяка под портретом Льва Николаевича Толстого и вели беседу.
- Я, Виктор Платонович, этого, бл…дь, Баркова уже читать не могу! Старо!
Эти штучки в наше время каждый школьник знает!
- Да, Алексей Павлович, вот уже и четырехстопный ямб нам надоел! Им пишет всякий…
- Х…еплёт сопливый! Пора бы уже новых Барковых с десяток иметь! А то кроме простых мужиков, колдырей да шаромыг некому и потрудиться на данном поприще!
- Любительщина! Теперь кругом одни непрофессионалы подвизаются…
- Но есть находки! Попадаются ещё самородки в таёжных реках! Вот, послушайте, что я недавно записал…
Зазвонил телефон. Рукобратский отложил приготовленный для декламации текст и раздражённо снял трубку.
- Аллё!!!
- Алексей Павлович! Здесь одного больного привезли прямо из милиции. Кажется, что вам он будет очень интересен.
- Я же сегодня не работаю! Встречаюсь в своём кабинете с коллегой, профессором Искрицыным! Это, знаете ли, приватное общение! Мы решили разобрать некоторые теоретические вопросы, и никакие ваши кретины сегодня нас не интересуют!
- Алексей Павлович! Но он матерится как-то странно! Может быть, всё-таки послушаете?
- Да!!! Если матерится, то прямо ко мне в кабинет, немедленно!
Главный врач второго отделения оторвался от телефона, улыбнулся и взял бутылку.
- Сейчас, Виктор Платонович, новенького приведут! Но если ничего новенького от этого готовенького не услышим, то сразу же и отправим к е…ене-фене, по месту назначения! Давайте, ещё по маленькой, пока ведут.
Друзья выпили, но не успели и закусить, как медбратья привели Тростникова. Рукобратский встал, внимательно посмотрел на художника, понял, что перед ним абсолютно здоровый человек, медленно обошёл вокруг него и остановился напротив, глядя прямо в глаза и сдвинув густые брови.
- Ну, что, голубчик, достукался! Сейчас ты нам расскажешь, как ты здесь оказался!
И Алексей Павлович в предвкушении чего-то интересного сел за стол, сказав санитарам.
- А вы, ребята, идите. Спасибо! Если что, мы с Виктором Платоновичем сами справимся.
………………………………………………………………………………………………….
Автобус развернулся на кольце конечной остановки у центральных ворот Областной психиатрической больницы. Из открывшихся дверей вышел единственный пассажир последнего рейса и поспешил в приёмное отделение.
Когда вошёл Василий Галактионович, молодой доктор разгадывал очередной кроссворд.
- Добрый вечер! Тростников у вас?
- Тростников? А! Это тот художник, из милиции? Матерится который?
- Да, да, да! Художник, привезли из милиции, матерится…
- Он уже в стационаре. Во втором отделении. Вы идите прямо туда, но часы свиданий уже давно закончились.
- «И долгожданное свиданье и то… ему как наказанье…» Благодарю!
И Василий Галактионович пошёл неторопливой походкой зелёными аллеями клиники для душевнобольных, уверенный в том, что к своей цели он уже близок.
……………………………………………………………………………………………
Звонкая речь Тростникова прерывалась взрывами такого оглушительного хохота, который ещё древние греки называли гомерическим.
- Эпи… Ха-ха-ха! Эпи-болос! Ха-ха-ха! Эби… Ой! Не могу!
Закатывался смехом Алексей Павлович Рукобратский.
- Да! Это же «Эбилиада» самая настоящая! Ха-ха-ха! «Эбеида!» Ну, порадовал этимологией! Слушай, Виктор Платонович, может быть, он открытие совершил?!
- Очень даже может быть! Эпос! Эпиболос! Эби… Ха-ха-ха! Е…ать и резать! Ха-ха-ха! Ахилл! Ха-ха-ха! Алексей Павлович, но, если посмотреть с другой стороны, не могло же просто так слово ЛЮБИТЬ оказаться рядом с бранным словом Е…АТЬ, как утверждает молодой человек! О-чень даже может быть, что это какие-то недруги подменили смысл! Вороги! Или свои скоморохи переосмыслили. И может быть, что после принятия христианства, вместе со всем языческим пантеоном и слова некоторые погаными стали? Эпиболос! Ха-ха-ха! Осквернили сакральный смысл прелюбодейства!
- А мы не позволим подменять понятия! – закричал Рукобратский. - И как сказал один мой знакомый поэт: «Начнём штурмовать Бастилию бёдер!». Хорошо сказал! Но откуда метафора?! Это же в его генах информация сохранилась!
- Да! Это очень точно у поэта! Штурмовать Бастилию бёдер! Е…а-ть!
Штурмовать! Идти на приступ! Сдавайся, непокорная! Ха-ха-ха!
- За это надо ещё! Жаль, что коньяк допили.
Алексей Павлович достал из холодильника большую бутылку водки со стеклянной ручкой и отвинтил пробку.
- Такого, Виктор Платонович, я ещё не слышал!
- Я тоже!
Рукобратский поставил на стол третью стопку и налил Тростникову.
- Выпей с нами! За знакомство и дальнейшее сотрудничество! Ха-ха-ха!
Эпименей! Ха-ха-ха!
Александр продолжал со стопкой в руке, которую он держал на отлёте.
- Мы разобрали только один глагол русского языка, и прежде, чем выпить, я хотел бы коснуться, извините за выражение, отцов! Так вот, исконное наше слово БАТЯ тоже из ряда…
- Подожди! Давай сначала за глагол! За правильный глагол нашего языка!
Эпи… Ха-ха-ха! Эпи-болос! Эбиболос! Пей, Эмпедокл!
…………………………………………………………………………………………
Василий Галактионович уже стоял у высокого зелёного забора отделения для буйных и прочих, страдающих тяжёлой формой психического расстройства, и слышал громкие крики и смех, доносившиеся из открытого окна на втором этаже. Он подумал: «Кажется, и здесь началось. Настоящий дурдом!», и нажал на звонок. Санитар молча выслушал его, сразу всё понял и проводил в кабинет главного врача.
Преподаватель вошёл робко, не зная, чего ожидать за дверьми. Всё-таки не к терапевту на приём.
- Можно к вам?
- Да-а!
- Извините, не помешал? – Начал философ, но увидел Тростникова в полном здравии, со стопкой в руке, успокоился и достал платочек, чтобы вытереть пот со лба.
Алексей Павлович встал, открыл рот и взмахнул руками.
- Глазам своим не верю! Неужели Василий?! Вася! Василий Галактионович! Галактион! Васька!!!
- Лёша?! – только и успел сказать Василий Галактионович, как его тонкие философские кости затрещали в железных объятиях друга детства, Лёшки Рукобратского.
- Не ожидал! Не забыл! Вася! Как же ты нашёл меня, картезианец этакий!
Проходи! Прямо за стол…
И главный врач усадил нежданного гостя между Искрицыным и Тростниковым.
- Друзья! Это мой, а теперь и ваш, стариннейший друг! Чашу пенистым фалерном… Живо! Юноша наполни! – опять закричал Рукобратский, и Тростников придвинул своему невольному референту штрафные полстакана, налитые самим Алексеем Павловичем.
- Ну, какие гости сегодня! Какие люди за одним столом! Василий Галактионович, вам надо познакомиться с ними поближе! Справа от вас – известный учёный, знающий немало, подчёркиваю, немало иностранных языков, Виктор Платонович Искрицын! А слева – Александр Тростников, художник и, между прочим, исследователь самых тёмных глубин родного языка! Певец во стане русских воинов, почти!
- И древнегреческих! – добавил Искрицын.
- Очень приятно было познакомиться с Виктором Платоновичем, а с Александром мы и так хорошо знакомы. Я за ним и приехал в ваши цветущие сады! Но теперь вижу, что всё к лучшему. Тебя, Лёшенька, встретил нежданно-негаданно. Сколько лет не виделись! Сколько лет по одним улицам ходили!
- За встречу!!! - закричал нетерпеливый и неугомонный, разгорячённый спиртным Рукобратский.
Они выпили. Василий Галактионович и Тростников, перебивая друг друга, начали рассказывать в деталях о том, что происходило с ними накануне. Кроме впечатлительного Тростникова, который всё воспринимал всерьёз, остальные надрывали животы от хохота. И не заметили, как выпили большую бутылку водки, но Рукобратский нашёл ещё одну поменьше. Художника от всех приключений и выпитого разморило, он прилёг на кушетку, застеленную зелёной медицинской клеёнкой, и уснул. Между тем, нетрезвые друзья продолжали вслух развивать его идеи, распахнув настежь все три окна. Василий Галактионович подошёл к Тростникову, повернулся к собутыльникам и с ударением произнес: «Уснул! Эпиболос!»
………………………………………………………………………………………………….
Над городом горели звёзды. Наступила тёмная летняя ночь. Город спал. Спали граждане. Спали милиционеры. Спали нарушители общественного порядка. Прямо за столом приёмного отделения спал молодой доктор. На привинченных к полу железных койках спали буйные и прочие больные, страдающие тяжелой формой психического расстройства. Спал художник Тростников. И видел сон.
Картина на стене в кабинете Алексея Павловича Рукобратского ожила. Как из окна, из неё повеяло свежим ветерком Ясной Поляны. Лев Николаевич Толстой скрипел пером и часто окунал его в чернильницу. В углу стояли грабли и лопата. Но и до графа доносились какие-то весёлые разговоры, смех и похабные куплеты, как из казармы гусарского полка. Великого писателя ничто не могло оторвать от работы, пока ему не закричали в самое ухо: «Пишите, пишите! Но не думайте, что это самое главное!». Лев Николаевич бросил гусиное перо на исписанный лист, встал с табуретки, взял в углу грабли и лопату, приготовленные Ильёй Ефимовичем Репиным, и в таком боевом снаряжении повернулся к зрителям и вышел из картины в кабинет Рукобратского. В следующее мгновение раздался страшный грохот, и звон бьющегося стекла, и послышался громкий топот, бегущих вверх по лестнице…
Александр открыл глаза и увидел, как посреди кабинета плясали, били ногами в паркет и выкрикивали матерщинные частушки Искрицын и Рукобратский, даже не замечая, что копия со знаменитой картины Репина упала со стены прямо на стол и тяжёлой рельефной рамой произвела большие разрушения. Василий Галактионович стоял у открытого окна, обхватив голову руками, и смотрел в тёмную летнюю ночь.
Вверх по лестнице бежали санитары.
………………………………………………………………………………
